И поэтому Ник держал себя под контролем, что придавало агонии изысканность, и подыгрывал Блоссом со всей изощренностью, которой должен обладать весьма умудренный профессор колледжа. Трудно было сообразить — пока его мускулы расслаблялись и снова напрягались, а тело билось о другое тело, — какие трюки профессор мог знать, а какие — нет. Но вскоре это уже не имело значения. С нарастанием страсти нужда в технике отпадала и восхитительное безумие овладевало ими. Ник только держал настороже ту часть рассудка, которая напоминала ему, что он не только профессор, но и шпион.

Наконец Блоссом притянула Ника на себя, и его длинное тело накрыло ее. Он почувствовал, как она раздвинула под ним маленькие округлые бедра. Теперь Блоссом была готова — распростертая, стонущая, тянущая к нему руки.

Ее ноги сомкнулись вокруг его тела. Ник погрузился в нее, и в голове его поднялся рокот, который можно было утишить, только забравшись в самую глубину Блоссом.

Ник забрался. Они содрогнулись воедино, задыхаясь от напряжения, ликуя в полном смятении чувств.

Именно в этот момент — в тот самый момент ослепляющего взрыва, когда в ушах Ника раздавалось пение и голова пошла кругом, а тело было заключено в теле Блоссом, — тогда Ник и услышал звук. Не так уж и много — всего лишь тишайший из доносившихся шорохов, столь слабый, что можно подумать — послышалось. Но Ник быстро повернул голову, пока Блоссом еще стонала и извивалась под ним, и краешком глаза уловил движение в затененном углу.

Он метнулся молнией, и рывок обернулся для Блоссом болью. Она задохнулась от шока и хотела пустить в ход ногти. Но Ника уже не было на постели — пригнувшись, он подбирался своими длинными руками к тени, которая обернулась теперь человеком. Словно мясник топором, он рубанул врага твердым ребром ладони по мускулистой шее, и тот рухнул.